Не в кассу

Вызывает меня как-то начальник к себе и говорит:

Посмотрел я, как ты работаешь, вроде бы, что-то начинаешь понимать, хотя и недостатков в твоей работе много. Да и то, что ты пока делал - это все текущие дела. - Значит, так! Нужно работать на перспективу. Вот ты знаешь...

Значит, придется опять внедрять что-то новое. За два месяца работы на заводе понял, что эти слова начальника ничего хорошего не предвещают. Я даже догадывался что, так как разговоры витали вокруг да около. Я знал. И не ошибся - сказал начальник, что нужно сосредоточиться и довести до ума гальванику.

Был я там, посмотрел на ряды каких-то емкостей, электротехническое оборудование, вентиляцию, почитал кое-какую литературу, но как это уже ржавеющее оборудование запустить - понятия не имел.

Время шло. План мой месячный лежал на столе, и начинать свою карьеру с невыполнения его мне не хотелось. А сроки внедрения гальваники стояли жесткие, испытания нужно было провести в этом месяце.

Пришлось оторвать конструктора Николая Григорьевича от любимого занятия - дремоты за письменным столом. И я пошел в техотдел. Выслушав меня, как мне показалось, внимательно, он по-отечески ответил:

- Ты не мельтеши. Внедряли мы эту гальванику два года, подождет еще несколько месяцев. Вот, должны работника взять туда и технолога. Что мы, сами будем с электролитом возиться?

Коль кого-то нет, значит, не только от меня все зависит. С чем там нам придется возиться, я не знал, но слова его несколько успокоили. Подождем.

Срок внедрения гальваники благополучно перешел с ноября на декабрь, появился новый план, не менее грандиозный, чем старый, за невыполнение некоторых пунктов которого меня, в общем-то, никто и не ругал. 20% премии, правда, лишили, но Григорьевич успокоил, сказав, что так надо и, сколько ни прыгай, все равно лишат. Прошло несколько недель. Так заведено. Я и не переживал особенно.

В один прекрасный день (понедельник), начальник приказал нам с Григорьевичем остаться после совещания у него в кабинете. И заявил:

- Значит, так! К началу нового года гальваника должна работать! Сегодня я принял на работу гальваника. Завтра он выходит и вы, вместе с ним, должны довести до ума гальванику. Все ясно?

Григорьевич тоже промолчал, потому что ему все было ясно. Я промолчал, так как ничего мне не было ясно. Начальник промолчал, потому что все сказал. На том и разошлись.

Как водится, совещание продолжилось в техотделе.

- Что делать будем? - спросил я, когда мы расположились друг против друга и закурили.

За окном завхоз по прозвищу "Стакан" командовал "губарями", загружающими листья в стоящий рядом самосвал. Григорьевич, глубоко затянувшись сигаретой, задумчиво выпустил дым вверх и посмотрел в окно. Вместе со снегом.

- Придет гальваник, сходим, выпишем кислоту, пускай электролит делает. Потом надо заказать в механическом цехе аноды, а то старые заржавели, да их и порастаскали уже. Металла, конечно, нет, нужно будет поднять вопрос на следующем совещании. Зарплата, вроде бы? Ты что сегодня после работы планируешь? - А ничего не будем делать, - наконец ответил Григорьевич, оторвавшись от столь интересного зрелища. - перешел он к более насущным вопросам.

- Григорьич, так начальник же меня съест до следующего понедельника. Ты же знаешь, что каждый день будет спрашивать, - попробовал вернуть я разговор в рабочее русло.

- Вот ты ему и доложи, что электролит делаем. А это, как минимум - неделя. Может, он через неделю уволится. Да и гальваника еще не видели. Или запьет. Так как насчет вечера?

Но - делу время. Пришлось выделять ей в помощники слесаря, да и самому заглядывать в гальванику почаще. Гальваник наш оказался женщиной. Молодой, симпатичной - и это некоторый отпечаток на наши отношения наложило. Как-то неудобно возлагать на нее двадцатилитровые бутыли с кислотой. И работа закипела. Специалистом она была неплохим, дело свое знала, так как раньше работала на каком-то заводе в гальваническом цехе. Ее практический опыт по отладке технологических процессов помог больше, чем все методические указания и книжки, которые я изучил к тому времени. Гальваника - дело тонкое, как сказал бы Сухов.

Не прошло и двух недель, как мы выдали "на-гора" первую отремонтированную деталь. Старый год доживал последние деньки, но мы успели. Так что можно было поздравить себя с заслуженной победой. Поздравили, куда ж денешься-то.

Так и утвердилось. Дальше уже - дело техники. Мы намечали к обработке новые детали, Григорьевич готовил техпроцесс, Валя - так звали гальваника, все это дело доводила до ума. Но ненадолго.

Через месяц после этого торжественного момента Валя не вышла на работу. Появилась спустя несколько дней, с синяком под глазом. Простили, деваться было некуда. Несколько дней постоит - опять нужно все отлаживать. Гальваника - процесс непрерывный. Мороки много.

Не она у нас училась, а мы у нее, и хлопот с ней было по работе немного - все сама делала. Остальное и так понятно. В конце концов, ее уволили, так как все равно толку не было. А жаль. Если бы не ее исчезновения, работали бы мы нормально. Но - не судьба.

И замена нашлась. Начали спешно искать замену, а пока понемногу поддерживали рабочее состояние гальваники с помощью технолога механического цеха, Алексея Филипповича, моего будущего соседа и главного вдохновителя при ремонте квартиры. Но у него своей работы хватало, нужен был постоянный человек. Видимо, настолько понравилась начальнику завода наша работа, что у нас появился не только гальваник, но и был принят технолог, в обязанности которому вменили заниматься первым делом только гальваникой.

Скорее, наоборот. Легче нам не стало. Это было не с Валей работать. Гальваник ничего не знал, технолог, который, как оказалось, устроился на эту работу только потому, что откуда-то его уволили за профнепригодность и строптивый характер, не только ничего не знал, но и качал права, постоянно всем жаловался на свои трудности, да и надоедал своими претензиями то к техотделу, то к отделу главного механика.

Мы несколько приуныли, и заниматься дальнейшим развитием гальванического отделения не хотелось. Бегал этот технолог почти каждый день жаловаться на нас начальнику, искал причины и отговорки, понимая, что иначе ему влетит первому. И мы решили все потихоньку спустить на тормозах. У меня и своих забот было выше головы. Давно замечено, что ругают, как правило, того, кто работает и что-то знает. В конце концов, ему поручили, зарплату он получает, пусть и разбирается сам. И мы стали прикидываться, образно говоря, "шлангами". Зачем разбираться, если в итоге тебя все равно сделают крайним? А что толку ругать бездельника и неумеху? А когда их не было у главного механика? Нас вызывали, собирали, ругали, но дело не двигалось. Все равно ведь дело не сдвинется.

Так продолжалось месяца два. Но всему приходит конец, хотя в данном случае технолог сам себе и нам помог. Вот и в этот раз, придя на работу в понедельник, я увидел его, несущегося на всех парах в нашу сторону. Я говорил, что был он человеком довольно склочным и вечно жаловался на свою тяжелую жизнь. Через пару минут запыхавшийся Василий Петрович - назовем его так - ворвался в кабинет.

- Все, больше я это безобразие терпеть не намерен! - даже не поздоровавшись, прямо с порога, закричал он. Ты представляешь?

Я еще ничего не представлял. Я сидел за столом и просматривал наряд-заказы. Был конец месяца, и бумажной волокиты хватало.

- Нет, ты представляешь? - приблизился Василий Петрович ко мне и затряс от возмущения руками.

- Что я представлять должен? - пришлось поднять мне голову и ответить вопросом на вопрос.

- Нет, ты представь только, - всплеснул руками Василий Петрович, усаживаясь напротив. - Захожу я утром в гальванику, а там, на полу, лежит дохлая крыса. Вот такая.

И он развел руки где-то примерно на полметра друг от друга.

- Ну и что? - спросил я, не понимая, в чем суть такого возмущения.

Крысами нас было не удивить. Цеха старые, построенные еще, как у нас говорили, "за польским часом", и стояло там раньше какое-то польское конное войско. Но построены здания были настолько добротно, из сплошного бетона и пустотелого красного кирпича, что и по сей день стоят. То есть, колонны были вылиты из бетона, как мне говорили старожилы, по какому-то американскому методу, и настолько точно, что я, когда кранбалку монтировал, разметку колонн делал не нивелиром, а прямо от стены.

Так что крыс тут хватало. Сбежали, наверное, от греха подальше. И попадались такие экземпляры, что неудивительно было, что кошачьего поголовья я вблизи завода не видел. Но связи с кошками и крысами в словах технолога я еще не нашел.

- Нет, ты что, не понимаешь? - Технолог от возмущения вскочил со стула, и, казалось, готов был наброситься на меня с кулаками. - Там же крысы дохнут!

- Ну и пусть дохнут. Тебе-то что? Жалко их, что ли?

Я еще не понял ничего.

Я тебе что, про крыс рассказываю? - При чем тут крысы? - возмущению Петровича не было предела.

Тут работы невпроворот, а этот псих с утра пришел настроение портить. - А про кого еще? - я тоже стал закипать. Да еще перед совещанием.

- Там крысы дохнут, а я каждый день в гальванике сижу, как подопытный кролик! - Я про себя тебе рассказываю, - наконец выдал что-то вразумительное технолог. А мне даже молоко за вредность не дают!

Наконец-то я понял. И уточнил:

- Как подопытная крыса!

Вы тут все заодно против меня, да? Ну, я вам еще покажу. - Тебе смешно, да? Вы у меня еще за все ответите!

И технолог, хлопнув на прощанье дверями, умчался.

Я закурил сигарету, чтобы немного успокоиться. Тем более, что я догадывался, куда побежал этот ненормальный. Ну и дела. Ни о какой работе речи уже ни шло. И потому набрал номер телефона техотдела. Трубку поднял Николай Григорьевич.

- Привет, Григорьич, поздоровался я. К тебе технолог не добежал?

- Да не видно пока, - ответил тот. А что случилось?

- Буду идти на совещание - загляну. Мне сейчас подготовиться нужно. А ты уйди куда-нибудь из кабинета, чтобы настроение себе не портить, - решил я предупредить товарища.

- Ладно, уйду, - не стал расспрашивать конструктор. Мы с ним понимали друг друга с полуслова. В отличие от технолога...

Зашел в техотдел и коротко рассказал Григорьевичу об утренней стычке с технологом. Времени оставалось в обрез и я, собрав бумаги, направился в здание заводоуправления. И мы направились в приемную. Обычно все собирались перед кабинетом и потом около десяти часов вместе заходили и рассаживались по своим местам.

Открывается дверь и входит взъерошенный Василий Петрович. Стоим, переговариваемся, шутим с плановиками. Его тоже приглашали, чтобы лично докладывал о том, как движутся дела в гальванике. Ответственный товарищ, как говорится. Смотрю, а у него в руках кулек из газеты с чем-то завернутым. Довольно объемистым, судя по виду. Меня осенило.

- Григорьич, сегодня что-то будет, - прошептал я, и в это время секретарша пригласила всех в кабинет...

Или споенный? Сидим мы все на своих определенных местах. Я, как всегда, рядом с Григорьевичем, а технолог, так как только недавно устроился на работу, места определенного еще не приобрел и присаживался на свободное. Чем вносил некоторую сумятицу в наш спаянный коллектив. Это я, конечно, утрирую. Коллектив был дружный, веселый, праздники и другие мероприятия у нас проходили с большим подъемом. Так было заведено давно, так привыкли. Впрочем, в то время везде так было. И это отнюдь не мешало работе. Скорее, наоборот.

Сидим мы с Григорьевичем, а Василий Петрович - напротив. Газетку на колени примостил, рукой ее придерживает и ерзает все на своем месте, ерзает. Никак ему не терпится выступить. А отчеты у нас тоже, как и места, в определенной последовательности. Сначала начальники цехов со своими проблемами, потом службы, потом приглашенные, потом главный инженер и начальник снабжения, потом разбор полетов начальником завода, постановка задач и так далее. Это в идеале. Бывало, конечно, что все совещание проходило под флагом какой-нибудь проблемы, чаще всего с выполнением плана. Начиналась импровизация. Тогда все крутилось вокруг этого, возвращаясь снова и снова к какому-то, не решаемому, вопросу, и сценарий нарушался. Василий Петрович это знал. Но встать, и выступить без вызова начальника было невозможно. А мы ждали развязки. Потому и ерзал. Остальные ни о чем не догадывались.

Он-то и обычно говорил громко и возмущенно, а здесь, от долго кипящих в груди слов, от желания вывалить на кого-нибудь свое искреннее возмущение всем происходящим, от уверенности, что все против него, Петрович вообще вообразил себя Дон Кихотом, борющимся с ненавистными ему мельницами, и потерял полностью контроль над собой. И вот, этот миг настал. Поговорив о том, о сем, начальник сказал что-то вроде: "А теперь послушаем начальника транспортного цеха" и дал слово технологу. Да еще и чувство того, что он прав на все 100%, и нельзя так обращаться с людьми, которых на этом заводе даже за крыс не считают, придало ему смелости. И он, пройдя к столу, швырнул сверток на стол перед носом начальника и возмущенно воскликнул:

- Вот, полюбуйтесь, товарищ начальник, как у вас на заводе относятся к инженерам!

Начальник откинулся в кресле и произнес с подозрением:

- Что это вы притащили, Василий Петрович? Это из гальваники?

- Из гальваники, из гальваники, - передернулся Василий Петрович и судорожно принялся разворачивать газету.

Завернул он свой трофей основательно. И, желая быстрее освободить то, что было в нее завернуто и еще для прочности несколько раз перевязано изолентой, принялся прямо на столе рвать бумагу на куски и разворачивать ее, как рулон с обоями. Если не ошибаюсь, в полный комплект "Литературной газеты". В конце концов, дойдя до конца рулона, он дернул за край и освобожденная крыса (а это была она!) упала начальнику на колени.

И весь подоконник был уставлен горшками с цветами, среди которых были и кактусы. Он увлекался фотографией и иногда создавал из этих горшков очень хорошие пейзажи. Их разводила секретарша с одобрения начальника. Или икебаны, не знаю точно, как это называется. Сзади начальника было окно. Фотографии, одним словом.

(вычеркнуто цензурой) крысу, да еще и не знающего, что она дохлая, было резкое движение назад. Естественно, первой реакцией начальника, не привыкшего видеть на своих коленях вместо секр..., пардон, начальнику завода. Вскочив с кресла, он успел отбросить крысу на стол, да так ловко, что, перелетев через его стол, крыса упала на приставной, за которым сидели главный бухгалтер, старший инженер ОТиЗ, инспектор по кадрам и еще некоторые лица, особо приближенные к импер... Все - женщины.

Начальник отпрянул назад, женщины, увидев перед собой крысу с оскаленной мордой величиной с небольшого волка, с криком бросились из-за стола, а остальные, сидевшие на стульях вдоль стены, вскочили с мест. И даже мы с Николаем Григорьевичем, знавшие о том, что в свертке из "Литературной газеты" лежала дохлая крыса, от неожиданности опешили от такой картины.

Раздался рев начальника. Это, наконец, его мягкое место наткнулось на кактусы, столь любовно выращенные его же люб...(вычеркнуто цензурой) секретаршей.

Все это происходило одновременно. Ревущий начальник, метающиеся по кабинету женщины, падающие стулья... Толпящиеся вдоль стены, ничего не понимающие, руководящие работники завода. А посреди всего этого бедлама, как Робеспьер со знаменем в руках, стоял неизвестно каким образом подхвативший крысу Василий Петрович, и, высоко подняв ее над головой, перекрикивая всех, кричал:

- Смотрите! Она сдохла на моем рабочем месте! Смотрите все! А мне даже молоко не дают! Вы мне все за это ответите!

По его словам выходило, что мы ответим за сдохшую крысу. Но я-то уже утром разобрался...

Что б ноги твоей больше не было! - Вон! - закричал отревевший свое, похожее на рев лося-самца в брачный период возмущение начальник. И крысу свою забирай, чтоб я ее больше не видел!

Слова его были ненамного тише, чем недавний рев, и от них последние горшки попадали с подоконника. Кстати, потом я их долго на нем не видел. То ли начальник на будущее предостерегся, то ли видеть их больше не мог из-за "приятных" воспоминаний, но на несколько месяцев они исчезли. Секретарша, правда, не исчезла, хотя и ходила некоторое время с красными глазами. Хотя непонятно, почему... Видимо, колючки в одном месте у начальника мешали ей исполнять свои профессиональные обязанности. Ну да, ладно.

Видимо, до него что-то начало доходить, что-то не очень хорошее. Но так сразу остановиться он не мог. От этих слов и женского визга и мертвый бы в гробу перевернулся, что уж говорить о взбудораженном еще с утра технологе. А может быть, от сверхвозбуждения потерял ориентацию и не соображал, где выход. Во всяком случае, с крысой в руке он и сам стал, как крыса, метаться по кабинету, натыкаясь то на одного, то на другого. Или что там еще? Чем еще больше провоцировал крики женщин и ругань мужчин. В общем, тысяча и одна ночь. Содом и Гоморра. Последний день Помпеи?

Наконец, стало потише.В Гоголя "Ревизор". Устали, однако. Начальник плюхнулся в кресло, снова взвыл, но потом осторожно опустился. Это вещественное доказательство. И только Василий Петрович, бормоча себе под нос: "Ладно, вы у меня еще попляшете. Я с ним в министерство поеду" и что-то еще, пытался завернуть дрожащими руками бедную крысу в разорванную "Литературную газету". Женщины столпились в дальнем углу, мужчины расселись кто где. Никто ему не мешал, вместо Содома и Гоморры кабинет превратился в финальную сцену бессмертной поэмы Н. Все ждали занавеса.

Наконец, не доведя дело до конца, Василий Петрович кое-как перекрутил бумагу несколько раз вокруг бездыханного тела и, не справившись со свисающим почти до пола хвостом бедного животного, покинул поле битвы. Судя по воплю секретарши в приемной, хвост свое черное дело сделал.

Раздались голоса: "Ничего себе, шуточки, так и в психушку можно попасть". Народ начал потихоньку шевелиться. А когда начальник, неловко повернувшись в кресле, ойкнул, сначала один, потом второй, а через мгновение и все залились таким смехом и всхлипываниями, что ни о каком продолжении совещания не могло быть и речи. Кто-то нервно хихикнул. Стоило кому-нибудь сказать "А... Пока начальник, ойкающий сквозь смех, что вызывало новую волну, в изнеможении не махнул рукой на дверь и не произнес: "Все свободны"." или показать в сторону кого-нибудь из присутствующих, как нервный смех снова овладевал ответственными работниками. Кто-то еще добавил: "Вместе с крысой", аудитория опять взорвалась, хотя больше вроде и некуда было, и все разошлись.

Я даже не знаю, когда он приходил за расчетом, когда забирал трудовую книжку, да и приходил ли вообще на завод. Дело дошло до того, что собираться на совещание в кабинете начальника было первое время невозможно, перешли в кабинет главного инженера, но и там улыбались, глядя друг на друга. Больше мы Василия Петровича не видели. С истории этой смеялись еще очень долго, особенно в заводоуправлении. Как-то даже сплотила она немного коллектив, эта история. А мы с Николаем Григорьевичем решили, что не повезло технологу у нас по одной простой причине: не сумел правильно влиться. Не с того начал. Лучше бы меня спросил.

Комментарии

Что человек был нервный и, может, не правильно настроенный - не повод ущемлять право на здоровье и нормальные условия труда. Коллективчик у вас там еще тех лоботрясов)